?

Log in



Круглый стол "СЕМЬЯ В СОВРЕМЕННОЙ ЦЕРКВИ."

Данилов мужской монастырь. г.Москва

26 апреля 2007 г.




Агиографический образ и историческая реальность семейной жизни в Русской Православной Церкви.
Доклад Протоиерея Георгия Митрофанова, профессора Санкт-Петербургской Духовной Академии, члена Синодальной комиссии по канонизации святых.






Как историк, я вынужден говорить не столько об идеалах, сколько об исторической реальности, в которой идеалы, как правило, не реализуются даже в малой степени.

К сожалению, наша агиография, на которой воспитывались поколения русских православных христиан, не дает нам идеала семьи. Понятно, что большая часть наших святых - это святители, преподобные, мученики, канонизация которых связана отнюдь не с их семейной жизнью, а с их мученической смертью.

Если обратиться к нашим святым женам, то здесь мы обнаруживаем очень выразительные особенности. Прежде всего, мы должны констатировать, что святых христианок в наших святцах ничтожно мало. И это не могло оказаться случайным. Мы можем рассматривать разные этапы канонизации святых: когда-то канонизовали очень много, когда-то мало (как в синодальный период, когда почти за два века произошло всего лишь пять канонизаций до царствования императора Николая II). И, тем не менее, святым женам места практически не находилось. А когда их все-таки канонизовали, то мы обнаруживаем тенденции, свидетельствующие, что даже среди прославленных святых христианок, женщин, которые посвятили себя семейной жизни, у нас в святцах нет. Это при том, что тема семьи для женщины более значима, чем для мужчины, просто потому, что в традиционной патриархальной семье вплоть до XX века женщина играла определяющую роль. Для нее жизнь сводилась прежде всего к семейной жизни, если она не была монахиней.

Стоит мне назвать имена хотя бы Евфросинии Полоцкой, Евфросинии Суздальской, мы сразу вспомним святых монахинь. В их житиях подчеркивается их нежелание вступать в брак, их отторжение от семьи. Что касается блаженной Ксении Петербургской, то ее святость, вроде бы отчасти связанная с браком, начинается со смертью мужа. Кончина супруга стимулирует ее духовное служение. Складывается впечатление, что в семье она не могла проявить себя должным образом.

Пожалуй, единственным исключением из этого списка является Иулиания Лазаревская. Большая часть жизни ее прошла в семье. Но что мы видим в ее житии? Видим внутреннее тяготение семьей, несмотря на наличие детей; радость, что ее муж, неся дворянскую службу часто на окраинах России, годами отсутствует дома. А мечтает она только об одном - о служении людям (не столько детям, сколько людям). И вся ее семейная жизнь проходит в своеобразном игнорировании мужа, не скажу в пренебрежении детьми, но в обращенности даже не столько на детей, сколько на страждущих, болящих, скорбящих, которым она всячески помогает. И, когда, наконец, она овдовела, перед ней как будто только и открывается подлинная возможность реализовать свои духовные таланты - не поступив в монастырь, но живя в миру как подлинная монахиня. Именно на ее житие я предложил бы обратить особое внимание. Оно как раз подчеркивает, что у поколения наших агиографов, а значит в целом и у нашей Церкви (потому что агиографы, как правило, чутко реагировали на умонастроения церковного народа), идеал святой женщины не связывался с семьей. То же, впрочем, можно сказать и о святых христианах-мужах. Вполне конкретное ощущение профанности семьи и сакральности монашества переживалось на Руси всеми, в том числе даже семейными людьми. И так продолжалось веками.

Впрочем, есть еще одно исключение, уже не столько касающееся истории русских святых, сколько касающееся истории русской литературы - замечательная повесть о Петре и Февронии. Несмотря на все усилия историков, до сих пор трудно говорить о реальных исторических прототипах главных героев. И не только потому, что они отсутствуют в летописях. Это достаточно интересная проблема историко-источниковедческого характера. Повесть о Петре и Февронии, пожалуй - единственное произведение, в котором идеал семейной, супружеской жизни формулируется и утверждается достаточно четко и последовательно. Это литературное произведение как будто призвано показать народную жажду на заполнение тех зияющих пустот в этом отношении, которые имеют место в нашей агиографии.

Мы можем сделать предположение о том, что в жизни все-таки присутствовало то, на что не обращала внимания агиография. Оценить эту ситуацию мы можем на основании одного очень выразительного факта: до XV века Таинство Брака, венчание, как правило, не совершалось в семьях русских крестьян. Это считалось "требой" для знатных и богатых. Семья, конечно, существовала. Но то, что венчание столь поздно входит в народную жизнь как обязательный элемент супружеской жизни, свидетельствовало о не такой уж прочной связи брака с церковной жизнью.

На Руси существовала патриархальная, сохранявшая во многих своих проявлениях языческие рудименты семья, семья многодетная, семья, в которой женщина занимала в достаточной степени приниженное положение. На протяжении почти всей нашей истории вплоть до XIX века единственная форма реализации себя женщиной рассматривалась как реализация ее именно в семье, именно в воспитании детей, в служении мужу, причем служение мужу, как правило, воспринималось только в житейском, обыденно-бытовом контексте. Обратим внимание, что ничего подобного тому, что имело место в средневековой Европе (культ прекрасной дамы) у нас не только не было, но даже непредставимо. Есть, конечно, книга, которая дает нам картину русской семьи (важно подчеркнуть, семьи горожанина), семьи, которая была характерна для малой, очень малой части русского народа - это "Домострой". И хотя у нас "Домострой" по прежнему остается популярным во многих, в том числе и православных, кругах, если подойти к нему с евангельской точки зрения, то, я думаю, "Домострой" не являет нам образ жизни христианской семьи.

Таким образом, с чем же мы остаемся? С единственным художественным произведением "Повестью о Петре и Февронии", с "Домостроем" и с почти полным отсутствием в наших святцах святых христианок при немногочисленных прославленных монахинях и юродивых. Наверное, это не случайно. И как это ни покажется парадоксальным, серьезное осмысление проблемы семейных отношений, серьезное отношение к женщине у нас начинает формироваться именно в "синодальный" период нашей истории.

И вот здесь возникает проблема. Действительно, русская художественная литература XIX века сказала не только о женщине, но и о семье гораздо больше возвышенных слов, чем на протяжении веков нам говорила русская агиография, вообще русская литература как таковая. Но этот возвышенный разговор и о женщине, и о семье, как правило, ставил женщину вне контекста духовной жизни. Идеалом женщины-христианки для нас почему-то стала Татьяна Ларина, выросшая в семье, где два раз в году говели. Она была воспитана на английских романах, пропитанных весьма сомнительным английским мистицизмом, она гадала, верила в вещие сны, вела себя совершенно неадекватно по отношению к неженатому мужчине, и только в самом конце романа произнесла единственную, так сказать, безусловно, христианскую тираду. Получается, что на этом сомнительном основании, но с легкой руки Ф.М.Достоевского мы начинаем говорить о том, что Татьяна являет собой идеал женщины-христианки. На фоне русской литературы - наверное, но с точки зрения христианского мировоззрения весь ее жизненный путь требует очень серьезной, я бы сказал "катехизаторской работы".

Я уже не говорю о тургеневских женщинах, которые или выступают в контексте конфликта с традиционной семьей, или уж если оказываются христианками, то только потому, что семейная жизнь не удалась. Например, Лиза Калитина в «Дворянском гнезде». Также и гончаровские женщины: они развиты, они заслуживают уважения и восхищения, но они уже совсем далеки от какой-либо церковной жизни.

В русской литературе нам предлагается очень расхожий стереотип, что в монахи (и в монахини в особенности) идут люди с несложившейся личной жизнью. Это, конечно же, действительности не соответствовало, тем более в XIX веке, когда, например, монашество, и мужское, и женское, в значительной степени разрасталось количественно и развивалось качественно. И трудно предположить, что большинство монахов и монахинь были лишь неудачниками и неудачницами.

Постепенно именно в русской литературе, действительно уделяющей внимание женщине чем дальше тем больше, возникает искусительное и опасное противопоставление подлинности любви вне брака, вне семьи профанности любви в браке, в том самом христианском браке, который был обязателен для всех лиц христианского вероисповедания в России. Действительно, создавая подчас яркие образы женщин, русская художественная литература по сути дела не предлагает нам идеала христианской семьи. В этом отношении даже Достоевский весьма показателен. Что в его собственной жизни (при всем самоотвержении Анны Григорьевны), что в его художественных произведениях - удивительная скудость.

Семья постепенно начинает развиваться в России именно как семья христианская в большей степени (я имею ввиду, прежде всего, наши народные массы) именно в XIX веке. С одной стороны, начинается, хотя и запоздалое, воспитание народа Церковью в плане выработки у него наряду с бытовым благочестием религиозного мировоззрения. А с другой стороны, христианский брак приобретает вполне определенный правовой статус, который стимулирует людей к осознанию этого брака как единственного, на веки данного Богом. И должен сказать, что, несмотря на разного рода негативные тенденции (например "отходничество"), в XIX - начале XX в. семья все-таки в русском народе существует как безусловная реальность. Семья, может быть не очень воцерковленная, но все-таки семья.

Именно эта проблема недостаточной воцерковленности русской семьи, как и в целом недостаточной воцерковленности русского народа, заставляет нас задуматься об очень многих проблемах, которые, видимо, на протяжении веков так и не были решены нашим приходским духовенством. Последнему, кстати сказать, тоже весьма "не везло" с точки зрения канонизации. Святых священников у нас до отца Иоанна Кронштадтского не было, а те, которые канонизованы сейчас, в основном канонизованы как мученики, символизируя собой уже довольно зловеще звучащий афоризм о нас, что "русские умирать умеют лучше, чем жить".

Следует сказать еще вот о чем. Одной из причин слабости семьи в России является общинное сознание. У хуторян семьи были прочнее. Сельская община - это великое искушение русской истории. Именно сельская община, вопреки многим мифам, способствовала недоразвитию народа до такой степени, что он не только достаточно легко примирился с потерей Государя и Церкви, но и даже после коллективизации не нашел в себе сил свергнуть режим, превративший его в раба. К сожалению, на фоне этого факта у нас продолжают создавать и культивировать мифы не только о домостроевской патриархальной семье как об идеале, который у нас был, а потом куда-то неожиданно выветрился, но и об общине. Через общину проходила значительная часть нашего крестьянства. Пора признать, что община во многом действительно способствовала недоразвитию у нас семьи, так же как способствовала недоразвитию у нас понятий государственности и церковности.

Перейдем к XX веку. Сейчас мы наблюдаем, что в православном сознании культивируются представления, что в советской стране, где за четверть века практически уничтожили крупнейшую поместную Церковь православного мира, почему-то с семейной жизнью все было хорошо. Более того, иногда звучат утверждения о том, советская семья была чуть ли не православной.

Давайте вспомним некоторые основные этапы советского времени, которые, на мой взгляд, не могли не добить и без того достаточно слабо складывавшуюся у нас церковную русскую семью.

С чего начинают большевики после захвата власти? Уже в декабре 1917 года в ряду законов, касающихся Церкви и определяющих религиозную политику, принимаются законы, устанавливающие в качестве обязательного лишь гражданский брак - при этом до предела упрощая процедуру его заключения и расторжения. Аналоги мы можем найти в событиях французской революции. В той ситуации даже последовательные роялисты с радостью отзывались на новые законы и расторгали свои церковные браки. Чем руководствовались большевики, принимая декрет о ликвидации церковного брака и установлении гражданского брака с максимально облегченной процедурой его заключения и расторжения? Руководствовались, очевидно, коммунистическими постулатами. Мы помним, что в "Манифесте коммунистической партии" предполагалось уничтожение частной собственности, семьи и религии.

Пожалуй, более всех и откровеннее всех на эту тему писала народный комиссар призрения А. М. Коллонтай, писала так, что даже Ленин смущался. Она прямо говорила о том, что такая ликвидация буржуазного брака, который являлся браком именно церковным в дореволюционной России, и утверждение гражданского брака, максимально легко заключаемого и расторгаемого, - является лишь первым шагом на пути к полной ликвидации семьи в коммунистическом обществе. Я хочу обратить ваше внимание на этот очень важный момент. Действительно, страну захлестнула не только огромная волна разводов, но и огромное количество браков-однодневок. Не нужно думать, что беспризорники 20-х годов - это лишь дети тех, кто погибал во время гражданской войны, от голода, эпидемий и репрессий. Значительная часть беспризорников - это дети, которые зачинались вот в таких браках-однодневках, дети, которые рождались уже вне семьи. Эта тенденция практически сохранялась в течение всех 20-х годов. Достаточно вспомнить хотя бы опять-таки рассказы Зощенко, где жених не может узнать свою невесту на свадьбе, хотя он с ней уже расписан.

Но со временем большевики отказались не только от идеи мировой революции и политики военного коммунизма, обрушившего русскую экономику. Они отказались и от идеи ликвидации брака. Более того, возникла прямо противоположная тенденция. В 30-е годы прошлого столетия начинает формулироваться некий "идеал" советской семьи.

К этому времени церковный брак уже практически не существовал. Многие христиане не венчались, а заключали лишь гражданский брак. Это привело после войны в конце 40-х годов к решению Синода о признании гражданского брака православных христиан браком, конечно нуждающимся в восполнении венчанием, но, тем не менее, браком.

Большевистский переворот был своеобразной победой культурно-исторической реакции в России. Большевистский переворот отбросил нашу страну на несколько веков назад. И вот в вопросах христианского брака мы оказались, по сути дела, в XV веке, когда для значительной части советского народа церковный брак просто перестал существовать как реальность.

Большевистская политика, предполагавшая уже с самого начала огромные репрессии в отношении населения страны, привела к тому, что уже до войны у нас возникла колоссальная демографическая диспропорция: женщин стало значительно больше, чем мужчин. Вспомним те репрессии, которые проводили большевики. За одни 30-е годы большевики уничтожили в мирное время 9,5 миллионов человек (коллективизация, голод, большой террор). Это официальные данные нынешних наших властей, которые не склонны преувеличивать масштабы репрессий. Вспомним и Вторую Мировую войну. Указанная диспропорция между мужчинами и женщинами стала объективным условием, не позволяющим нормально развиваться семье как таковой. Советская жизнь, в свою очередь, привела к значительным миграциям населения из деревни: стройки века, на которые направлялись люди часто молодого возраста, страшная деятельность ГУЛАГа.

Уже первая советская конституция 1918 года для членов семей лишенцев (в этой конституции существовали целые социальные категории, которые лишались избирательных прав) создавала необходимость для процедуры отречения от семьи, от своих родителей, а далее, в условиях репрессий, и от своих мужей и жен. В условиях нараставших репрессий развод с репрессированным супругом казался совершенно естественным и оправданным.

Всего этого не знала дореволюционная Россия. Вспомните жен декабристов, и вспомните замечательный диалог женщин, ожидающих суда со своими мужьями в романе Солженицына «В круге первом».

Конечно, эти тенденции принципиально препятствовали становлению и укреплению семьи.

Вернемся к демографической диспропорции, которая никогда, кроме как в советское время, не была столь значительной в истории нашей страны. У нас с годами выработался определенного рода тип женщины, которая воспитана и живет с осознанием невозможности для нее семейной жизни. Она мечтает о том, чтобы завести себе ребенка. Вот сама постановка этого вопроса - "завести ребенка" - предполагает огромное количество семей в которых матери-одиночки либо вообще не имея мужей, либо расставшись с ними, либо потеряв их, воспитывают своих детей.

И вот здесь происходит следующее: мужчин, мальчиков у нас и так меньше, чем женщин и девочек, но в такой неполноценной семье, в которой мальчика воспитывает мать, формируется такой тип мужчины, который крайне мало приспособлен к построению собственной семьи. Прибавим сюда еще одно "замечательное" явление советского времени - огромное количество детских домов, из которых выходят дети, так же фактически не приспособленные к созданию семьи, как и дети, выросшие в нормальных семьях.

Все указанные явления советской действительности, что бы ни говорили поборники "здоровой советской семьи", делали фактически невозможным существование обычной. и тем более, христианской семьи. Конечно, были настоящие хорошие семьи, но на общем фоне их было очень немного. Эти семьи очень часто развивались в постоянном противостоянии с окружающим миром, в частности, с таким еще одним, не побоюсь этого слова, сатанинским изобретением советского времени, как детское дошкольное воспитание.

Ведь что такое детское дошкольное воспитание, которое было неизбежно, в частности, для матерей-одиночек, а потом постепенно стало восприниматься как что-то само собой разумеющееся? Это преждевременный отрыв маленького ребенка от среды, в которой только и может произойти его формирование как личности на самых глубинных, основополагающих стадиях его развития. В условиях, когда ребенку до 5-6 лет вообще не нужно никакого коллектива, дети помещались в ситуацию, когда они не знали своей семьи. Для нас должно быть очевидно, что маленький ребенок требует к себе сугубого внимания людей, которые его любят, а такими людьми могут быть только родители, бабушка или же неслучайно попавшая в дом посторонняя женщина в качестве няни, гувернантки.

На основании сказанного очевиден вывод - советское общество стало тем обществом, которое как никакое другое создало условия, не позволявшие семье нормально развиваться. При этом мы должны констатировать не без скорби, что семья в нашей стране еще и до революции не получила той степени развития, которое она получила в некоторых других странах, не только христианских.

В результате сейчас мы столкнулись с таким положением вещей, которое делает проблему семьи трудноразрешимой. Пытаться строить семью по каким-то патриархальным, вычитанным, как правило, из репринтных изданий, представлениям - значит обрекать себя на заведомую неудачу. Невозможно возродить ту бытовую веру, которой веками жил русский народ и которая не оправдала себя уже на рубеже XIX-XX веков. Необходима семья, предполагающая нечто иное, а именно: осмысленное, продуманное, христианское и евангельское мировоззрение.

Церковное возрождение у нас - и для меня как петербуржца это очень прискорбно - ассоциируется почему-то с Московской Русью. У нас пытаются возродить церковную жизнь по принципу именно Московской Руси, а я могу вслед за Федотовым сказать, что гораздо более светлыми эпохами русской церковной истории были древняя домонгольская Русь, синодальный период и, конечно же, кратковременный и поразительный период новомученичества. Свидетельства о семьях новомучеников - это единственная, так сказать, перспектива для преодоления перекоса в нашей агиографии. Работая в Комиссии по канонизации святых, мы часто сталкивались с тем, что мученическую смерть принимали семьи, которые в 20-30-е годы делали свой сознательный выбор в пользу Церкви, понимая, чем этот выбор грозит для семьи. Эти люди делали свой сознательный выбор в пользу церковной жизни и в пользу построения православной семьи в условиях обезбоженного общества и шли при этом на смерть. Они воспитывали своих детей с пониманием того, что, возможно, они с ними расстанутся и, думая о том, что, попав в эти страшные детские дома для детей-врагов народа, их дети могли бы сохранить для себя какую-то веру, старались как можно больше заложить в них в ранние годы. Вот почему для этих православных христиан 20-30-х гг., когда вся страна только и занималась тем, что решала грандиозные задачи строительства советского общества, а детей отправляло в детские учреждения, принципиально важно было не отдать своих детей в систему советского дошкольного воспитания.

Культивирование очередного призрачного мифа о том, что якобы советская семья каким-то непонятным образом сохраняла в себе лучшие черты русской традиционной семьи, представляется искусительным и лживым. Наоборот, советская семья - это была гораздо худшая семья, чем далеко не совершенная русская семья дореволюционного времени. Если мы хотим обрести для себя какие-то идеалы семьи, нам следует обратиться к пока еще мало известным семейным историям русских православных христиан эпохи гонений 20-30-40-х годов. Следует за примерами обратиться и к последующим десятилетиям, к ответственным православным семьям, как правило, из православной интеллигенции (среди простонародья мы таких примеров почти не находим) в которых жизнь и воспитание детей были направлены на воспитание мыслящих, ответственных христиан, готовых созидать свои христианские семьи в условиях современного богоборческого общества.

Мы уже значительное время можем свободно черпать информацию из самых разных источников. И выяснилось следующее: тот идеал советского нравственного и даже аскетического человека, которым мы жили, оказался совершенно призрачным. Помните, мы часто рассуждали следующим образом: "да, на Западе есть изобилие всего, но там мало читают. На Западе вроде бы такие хорошие социальные условия, но там журнал Playboy продается и порнографические фильмы транслируются, а у нас этого нет. Поэтому мы нравственнее Запада. На Западе больше, чем у нас, практикующих христиан, но мы все равно в глубине души остаемся православными христианами. И даже Бога-то на самом деле и Церковь гнали оттого, что мы неравнодушны к Богу, а на Западе потому Церковь не гонят, что там равнодушны к Богу".

Долгое время мы жили в таком совершенно извращенном представлении о самих себе: что бы у нас ни происходило, мы все равно лучше всех. И вдруг с окончанием советского строя возникала ситуация, когда у нас появилась возможность получить все то, что искушало Запад. И что мы обнаружили? Мы обнаружили в общем-то истину, которую очень непросто озвучить: мы были более аскетичны от недоразвитости. Да, действительно, на Западе можно увидеть киоск с порнографическими журналами, мимо которого спокойно проходят люди. Появление подобного рода изданий у нас сопровождалось страшным ажиотажем. Сегодня мы оказались в очень тяжелом периоде нашей истории. Общество материального потребления, начавшее у нас формироваться, гораздо сильнее может разрушать нас, чем оно разрушает Запад.

Это может касаться всего, в том числе и семьи. Возьмём современных «новых русских»: это люди, у которых есть объективно хорошие условия для создания нормальной семьи. Они могут освободить жену от работы и предложить ей возможность заниматься воспитанием детей, они могут создать прекрасные бытовые условия, они могут дать своим детям лучшее образование и т.д. Но в наших условиях даже эта категория людей стремится как можно полнее насладиться всем тем, что дает им общество массового потребления. На доходной работе работает не только муж, но и жена, происходит постоянная смена интерьера и содержимого особняков в соответствии с последними журналами. Детей отдают как можно раньше в престижные детские сады и отправляют учиться за границу, вообще готовят их "на экспорт", понимая, что в этой стране они жить не должны, в этой стране «новые русские» будут, так сказать, добирать последнее, а их дети будут их доходы реализовывать на Западе. Такого рода отношение и к стране и к семье, конечно, не способствует полноценному развитию современной семьи «новых русских» как подлинно русской семьи, связанной с нашей страной.

Это серьезная проблема, потому что общество завистливых бедняков, которым было советское общество, дорвавшееся до материальных благ, менее всего склонно прислушиваться к какой бы то ни было одухотворенной проповеди, и уж тем более отзываться на проповедь патриархальной замоскворецкой семьи, которую чаще всего православные проповедники и предлагают. Нам тяжелее всего осознать то, что мы были часто аскетичны от недоразвитости. Именно эта культурно-историческая недоразвитость, инфантильность нашего общества, которая проявляется на разных уровнях, проявляет себя и в семейной жизни. Она может, конечно, преодолеваться, с моей точки зрения, только одним - воспитанием христианской ответственности.

А мы чаще всего предлагаем людям поехать то в благодатный монастырь, то к духоносному старцу, как это продемонстрировано в фильме «Остров». Фильме, обнажившем самое главное: не хотим мы Христа искать в Церкви, нам в Церкви нужно найти старца, который возьмет на себя ответственность за все наши поступки, в том числе ответственность за нашу семейную жизнь. И вот идут православные христиане к старцу и спрашивают у него советов относительно вещей, о которых он не имеет никакого представления, а он предлагает им, в лучшем случае то, что вычитывает из репринтных изданий или то, что приходит ему в голову на основании его явно неудавшегося личного жизненного опыта. Получается так, что, культивируя в людях вот это духовное иждивенчество, этот дух патернализма, мы на самом деле не делаем того, что должны делать прежде всего: приучать их к ответственному христианскому выбору, который они должны делать самостоятельно, Христа ради и Церкви ради, в результате чего их семья должна действительно стать малой Церковью.

Поэтому последнее, что я хочу сказать: проблема семьи - это, по сути дела, проблема Церкви, и вот в каком плане. В современном обществе человек мало на что может повлиять. Более того, мы не можем решить каких-то глобальных задач и в нашей Церкви. Но есть в этом мире одна сфера, в которой именно от нас зависит очень много - это наши семьи. В семье у нас есть гораздо большая свобода, чем в обществе, в государстве и даже в Церкви, как в административной структуре. Я имею в виду и мирян, и священнослужителей. В семье мы можем гораздо больше, чем где бы то ни было. И вот здесь мы должны отдавать себе отчет, что главным испытанием нас как христиан будет созидание наших семей. По сути дела, ответственность свою мы будем нести не за возрождение "Святой Руси", не за "победу православия" во всем мире, и даже не за всех наших прихожан - это немыслимо; а, прежде всего, за тех, кто нам особенно близок - это за наших домашних.

Когда я вспоминаю греческое присловие: "сын священника - внук дьявола", - я лишний раз размышляю над тем, какая же трудная задача даже священнику, даже пастырю, сделать из членов своей семьи достойных чад той самой Церкви, которой он служит. А если человек в семье не состоялся, кем бы он ни был, как может состояться он на своем общественном служении, даже будучи священником? И это очень серьезный вопрос.



Круглый стол "СЕМЬЯ В СОВРЕМЕННОЙ ЦЕРКВИ."

Данилов мужской монастырь. г.Москва

26 апреля 2007 г.




О многодетности и идеале христианской семьи
Выступление Протоиерея Георгия Митрофанова, профессора Санкт-Петербургской Духовной Академии, члена Синодальной комиссии по канонизации святых.








Я начну с замечательного афоризма о.Дмитрия Смирнова, которое символизирует собой очень распространенное в нашей Церкви отношение к браку. Как-то на вопрос о решении демографической проблемы, о.Дмитрий сказал - "А у меня на приходе проблема эта уже решена - у нас многодетность как в Бангладеше". Меня это удивило. Получается, что для православного священника благоденствие в семье символизирует мусульманская страна, где в основном и дети и взрослые живут так, как мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь жил в нашей стране. Почему именно многодетную семью нам предлагают в качестве идеала православной, христианской семьи - я понять не могу.

На самом деле многодетная семья - это семья архаичного, малоцивилизованного общества. Опыт самых разных стран - и христианских и нехристианских - показывает, что как только уровень цивилизованности населения поднимается на достаточную высоту, рождаемость резко падает. Здесь равны европейские страны и та же Япония, например. Многодетная семья - это семья, которую мы получили из дохристианского прошлого. То, что в христианской истории многодетная семья существовала на протяжении веков - это просто свидетельство того, что христианская цивилизация на определенных этапах не достигла ещё такого уровня, когда у супругов возникает потребность иметь меньше детей.

Апостол Павел в своем послании (см. 1Тим 2-15) говорил о чадородии, но чадородие тождественно понятию «материнства», а не «многодетности» и надо именно в этом контексте это слово употреблять, чтобы не было недоразумений.

В современной науке этот вопрос рассматривается и обсуждается со следующих позиций. Во-первых, в архаичных обществах - я сейчас не говорю о тех обществах, которые настолько архаичны, что мужчины и женщины не связывают сексуальные отношения с зачатием детей, а в тех обществах, где рождение детей связывается с половыми отношениями, там существуют вполне определенные мотивы для чадородия - высокая смертность: надо, чтобы хоть кто-то из детей выжил. Вот это характерный стимул в многодетных семьях в таких условиях.

Очень важное объяснение многодетности в малоцивилизованных обществах связано, во-вторых, с тем, что люди в этих обществах не обладают той необходимой степенью личной ответственности за будущее своих детей, они не озабочены, чтобы дать своим детям должное воспитание, образование, создать для них такие культурные, материальные и социальные условия жизни, которые позволили бы им в дальнейшем реализовать себя должным образом. Недостаток ответственности и недостаток развития личностного начала, как в родителе, так и в ребенке, порождает подобную многодетность.

Третий, очевидно, имеющий место мотив. Для людей архаичных обществ половые отношения представляются одним из самых главных и сильных переживаний; при этом отсутствуют средства, которые не допускают зачатие. Если бы они у них были - они бы, вероятно, были бы не столь многодетны. Таким образом, многодетная семья - это семья, которой характерна не столько для христианского, а для всех обществ; и это семья, которая со временем, по мере социального, культурного развития, начинает уменьшаться во всех странах.

Впрочем, защита многодетной семьи часто аргументируется именно ее архаичностью. «Все, что было раньше, было лучше»: в XIX в. было лучше, чем в XX в., в XVI в. лучше, чем в XIX в. и т.д. и т.п. Точка зрения характерная, кстати сказать, не столько для христианской, сколько для китайской культуры - чем древнее, тем подлиннее.

С другой стороны, культ многодетности в нашей церковной жизни обусловлен значительными католическими влияниями в нашем богословии, до сих пор непреодоленными. Католическое богословие многие века базировалось на взгляде на брак блаж.Августина, трактат которого о любви Бердяев остроумно назвал "трактатом о животноводстве". Действительно, для бывшего манихея блаж. Августина брак с его неизбежными "низменными плотскими отношениями", мог быть оправдан только одним - появлением детей. Поэтому целью брака в католическом богословии считается исключительно рождение детей. Развитию этого взгляда послужили очень многие почтенные монашествующие и целибаты, не знавшие брака, которым свойственно заимствованное ещё у блаж. Августина негативное отношение к плотским отношениям как безусловно низменным, оправдать которые может только одно - чадородие. Вот почему позиция римо-католической Церкви в отношении, например, абортов и противозачаточных средств, гораздо ближе нашим ревнителям чадородия, чем наши же "Основы социальной концепции РПЦ". Я уже не раз слышал упреки о том, что "Основы социальной концепции" "недостаточно православны". Что же, римо-католическое богословие более православно? Я проиллюстрирую это некоторыми примерами. Для римо-католиков, которые в основной своей массе считают чадородие смыслом семьи, аборт совершенно невозможен ни при каких обстоятельствах. "Основы социальной концепции", в случае, если жизни матери грозит опасность при рождении ребёнка, допускают - не рекомендуют, а допускают - возможность для матери выбора между абортом и риском родов, чреватым ее собственной смертью. Позиция католиков, восходящая к их представлению о смысле брака, представляется в своем роде очень последовательрой Если смысл брака - в чадородии, то всё должно быть принесено в жертву именно этому, и мать должна быть готова к тому, чтобы умереть, рождая ребёнка. Но за рамками этого рассуждения остаётся другой вопрос: а, собственно, почему жизнь матери должна приноситься в жертву жизни ещё нерожденного ребёнка? Тем более если у этой матери есть уже другие дети и есть ещё муж, который ведь не всегда будет рад смерти жены... Наши, православные "Основы социальной концепции", поступают более мудро. Они уравновешивают право на жизнь матери и право на жизнь ребёнка, и предоставляют матери право выбора в крайней, опасной для жизни матери, ситуации.

То же самое касается противозачаточных средств. "Основы социальной концепции" очень четко дают указания, что неабортивные противозачаточные средства могут быть допускаемы, а абортивные не допускаемы ни в коем случае. Многие наши священники, сталкивающиеся с подобного рода терминологией, говорят, что "всё это от лукавого, любое противозачаточное средство - это грех, зачем "Основы социальной концепции" погружаются в эту гинекологию?" На самом деле это очень важный момент. Потому что, допуская по сравнению с бОльшим грехом использование неабортивных противозачаточных средств как возможный мЕньший грех, "Основы социальной концепции" проявляют очень последовательный и православный подход к браку. Они тем самым указывают на то, что целью брака является не рождение детей, а отношения между супругами, которые при определенных обстоятельствах могут не иметь детей вообще или иметь ограниченное количество детей. При этом плотские отношения между ними могут существовать.

Здесь возникает ещё один вопрос: а что же такое плотские отношения? Если целью брака не является рождение детей, то является ли рождение детей целью плотских отношений? Нет, их целью является общение между супругами. (Правда, я убежден, что плотских отношений, в таком виде, как сейчас, в раю не было - уж слишком они безобразны в той форме, в которой они существуют сейчас. Половые отношения в раю имели какой-то другой характер, какой - об этом могут размышлять лишь монахи, которые вообще к этой проблематике относятся очень неравнодушно.) Я вспоминаю эпизод, когда мой уже ныне покойный духовник - о.Василий Ермаков, который отличался достаточным традиционализмом, беседовал с одним человеком. Я слышу, о. Василий говорит: «Ладно, брак честен, ложе нескверно». Кающийся упорно начинает ему что-то говорить. «Брак честен, ложе нескверно.» - повторяет о. Василий и хочет уйти. Тот опять: «Батюшка…». А между тем о.Василий повторяя слова апостола Павла стремился остановить тот жуткий стриптиз, который почему-то очень хотел предложить ему этот самый кающийся - "нет, батюшка, скверно моё ложе и вот послушайте как оно скверно". Действительно, перед нами очень серьёзная проблема, потому что, если мы отдаём себе отчет в том, что целью плотских отношений не является только лишь чадородие, рождение детей, то мы должны вообще эту тему вынести за рамки исповедального разговора. Хотя на исповеди можно говорить обо всём, но не всё имеет отношение к исповеди.

Мне довелось ещё много лет назад делать доклад на Рождественских чтениях по поводу программ полового воспитания. В этом докладе я достаточно резко говорил о том, насколько предлагаемые программы неприемлемы. Но вопрос всё равно остается очень важным. Безусловно, Церкви нужно задуматься, каким образом воспитывать наших прихожан, и прежде всего, конечно, детей вот в этой самой сфере, на которую было наложено долгое время табу. Лицемерный пуританизм советского общества приводил к тому, что представление о брачной жизни, о плотских отношениях люди черпали из самых сомнительных источников. То же самое происходит и сейчас. Поэтому когда мы справедливо критикуем те программы полового воспитания, которые предлагаются сейчас в школах, мы не только должны их критиковать, мы должны предлагать какую-то альтернативу. Но уже само словосочетание «Православный курс полового воспитания» звучит как «деревянное железо» - как же такое может быть. Не может православный человек быть воспитан в плане половой жизни. А как же без этого строить воспитание, подготовку людей к браку? Но я тем не менее дерзаю называть вещи своими именами - это действительно актуально. В данном случае мы, и это очень хороший аргумент против наших ревнителей "советского пуританизма" в Православной Церкви, можем сказать, что они ведут себя как католики, а не как православные.

Я часто вспоминаю мой опыт общения на очень серьёзной конференции в Петербурге, посвященной вопросам биоэтики, с католическими священниками. Они непримиримо говорили о браке, что брак - это прежде всего рождение детей, что любой аборт - это грех, что женщина должна умирать в родах, что противозачаточные средства недопустимы, что нужно выяснять, в какие дни можно женщине забеременеть, а когда плотские отношения недопустимы. И вот почтенный священнослужитель-целибат подробно рассказывал о методиках, какими должна пользоваться женщина, чтобы она могла выяснить, в какие дни у неё не может быть зачатия, и в эти дни не вступать в плотские отношения, чтобы не согрешить, ибо супружеские отношения оправданы только тогда, когда она может зачать... Я чувствовал за всеми этими разговорами психоаналитически обнаруживаемый момент, что люди, в глубине души не познавшие брака, хотели максимально отравить своим мирянам жизнь в браке подобного рода просто унижающими человека обсуждениями и рассуждениями.

Ещё один существенный момент. Мы, конечно, не готовим к венчанию наших брачующихся. Более того, с одной стороны, мы венчаем всех подряд, а с другой стороны - тех, кого мы знаем, мы стараемся обвенчать обязательно с православными. Вспоминаю, как во время чтения мною лекции по христианскому кинематографу, я разбирал эпизод, когда ап. Петр благословил главных героев - язычника и христианку на брак. Здесь я не мог не пошутить обращаясь к своим слушателям: какой всё-таки малоцерковный человек ап. Петр! Вместо того, чтобы потребовать от главного героя принять крещение, научиться «вычитывать молитвенное правило», «выстаивать богослужение» и т.д. и т.д., он благословляет их на брак только лишь на том основании, что жених готов признать за своей будущей женой право оставаться христианкой. В этом скрывается глубокая вера ранней Церкви в силу христианства. Мы же идем по другому пути.

В то же время я не согласен с умалением законного гражданского брака. Мы встречаемся сейчас с какой опасностью - люди, которые не берут на себя никаких обязательств, но хотят поиграть в брак, венчаются без свидетельства о браке. И в редких случаях, при нашей безответственности - это одна из основных частей нашей ментальности постсоветского времени - когда от тебя ничего не зависит и значит, ты ни за что не отвечаешь - люди стремятся венчаться без гражданского брака - именно, чтобы не связывать себя никакими обязательствами с другим человеком. Я считаю, что в таких ситуациях всё должно решаться индивидуально. Ведь есть, например, наш пресловутый жилищный вопрос, когда люди хотят жить вместе, но не могут регистрировать брак по какой-то причине. Конечно, здесь можно пойти на уступки, когда ты людей знаешь. Но когда ты людей не знаешь, мне кажется, что наряду с прохождением ими какого-то курса предбрачной катехизации, безусловно, должно быть поставлено условие наличия у них свидетельства о браке.

Теперь что касается расторжения брака. «Основы социальной концепции» пошли гораздо дальше поместного собора 1917-1918 гг., и предложили уже две дюжины причин для расторжения брака. Не со всем бы я, наверное, здесь согласился, слишком это широкий подход; но если мы говорим о существе дела, то мы действительно сталкиваемся с очень серьёзной проблемой. В разных епархиях, при отсутствии церковного суда, у нас существуют совершенно разные подходы к расторжению брака, при том, что расторжения вообще быть не должно. В некоторых епархиях достаточно одному супругу придти в епархиальное управление, предъявить паспорт, ксерокопию свидетельства о разводе и прошение о расторжении церковного брака - и он получает факсимиле архиерея, благословляющее расторжение брака. Это вызов церковному пониманию брака. На самом деле правильнее было бы сделать так, как это, впрочем, и делается в иных епархиях, не принимать никакого прошения о расторжении церковного брака. Если человек, который был в венчанном браке, расторгнул свой гражданский брак и потом, уже уйдя от супруга, решается на то, чтобы вступить во второй венчанный брак, - то вот тогда он должен прийти в епархию, представив свидетельство о расторжении предыдущего гражданского брака с указанием причин его расторжения; и если архиерей сочтет это возможным, тогда пишется прошение благословить его второй брак. Не расторгнуть первый, а благословить второй. До революции расторжение брака происходило на уровне Синода, т.е. происходило подробное расследование, и только Синод давал санкцию на расторжение брака. Это была очень затрудненная процедура.

Когда мы говорим о расторжении церковного брака, мы должны констатировать, что сейчас у нас эта практика очень упрощена и мы игнорируем то, что на самом деле общественное мнение было бы очень важным моментом для сохранения наших браков. Но для того, чтобы было общественное мнение, нужна община, некая общинная жизнь. И действительно, я бы этот момент подчеркнул, не будет у нас полноценных венчаний, если они будут у нас оставаться индивидуальной требой. На приходе венчание должно происходить в присутствии общины. Человек должен ощущать себя ответственным перед теми людьми, которые знают его. Даже если он вступает в брак, например, с инославным. Такие браки ведь благословлено венчать (если речь идет о римо-католиках и традиционных протестантах). Но этого, конечно, у нас нет, и поэтому в качестве предварительной меры превращения венчания из индивидуальной требы над неизвестно кем совершаемым, нужно искать путь катехизации и одновременное введение людей, собирающихся венчаться, в ту общину, в которой они собираются венчаться.

Мы сейчас перечислили очень много проблем. Важно, что мы хотя бы проговариваем эти проблемы, мы не делаем вида, что они не существуют. Но наш разговор может упереться в одно - ни один священник, и даже ни один настоятель не может решить многие из этих проблем на своём уровне. Есть проблемы, которые должны решать на епархиальном уровне и даже общецерковном. Они до сих пор на этом уровне не решены, и я не думаю, что будут решаться. Я сужу об этом по нашей боязни вызвать гнев ревнителей старомосковского благочестия, гнев ревнителей многодетных браков, часто самих не имеющих детей - это действительно проблема, которая мешает нашей Церкви решать очень многие серьёзные вопросы.

Републикую статью моего папы Белановского Сергея Александровича (belan ).



О ФУНДАМЕНТАЛЬНЫХ ФАКТОРАХ РОССИЙСКОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ДИНАМИКИ

 

Белановский С.А.


Данная записка написана для всех, кого интересует политическое и экономическое будущее страны в краткосрочной и среднесрочной перспективе. Этот интерес может быть вызван, в том числе, стремлением отдельных людей или сообществ повлиять на будущее страны.

В экспертном сообществе сложился фактический консенсус, что в обозримом будущем страну ждут очень значительные перемены. Вместе с тем, характер этих перемен остается неясным и спорным, высказываются самые различные точки зрения.

Ниже будет изложено наше краткое видение будущих перемен и вытекающих из этого выводов.

 

Фундаментальные тренды и факторы волатильности политических показателей

Динамику политических трендов (рейтингов правителей, показателей удовлетворенности жизнью и т.п.) можно в какой-то мере уподобить динамике биржевых индексов. В частности, в отношении политических индексов можно использовать дуальную схему «фундаментальные факторы» - «факторы волатильности». Современная российская социология делает основной упор на факторы волатильности, имеющие краткосрочный характер в масштабе исторического времени. Между тем, фундаментальные факторы, как правило, остаются за рамками рассмотрения и эмпирически не исследуются.

К факторам политической волатильности можно отнести общественную реакцию на некоторые текущие события, такие, как как Олимпиада в Сочи или просто удачное/неудачное выступление некого значимого политического лица. Примером неудачного выступления может стать выступление В.Путина по поводу гибели подлодки «Курск», вызвавшее тогда всеобщее возмущение и временно (на примерно на 4 месяца) снизившее его рейтинг на 5%.

Влияние факторов волатильности длится обычно несколько месяцев, иногда лет, но затем сходит на нет. Надо сказать, что действие таких факторов обычно возникает из-за их эмоциональной связи с фундаментальными факторами, однако их краткосрочный эффект может временно поколебать, но не изменить фундаментальные тренды.

Фундаментальные факторы, заложенные, вероятно, в самой человеческой природе, тоже представляют собой определенную дихотомию. Упрощенно ее можно представить следующим образом. На одном полюсе это гедонистическая сфера желаний и потребностей человека, на другом – противостоящее им чувство долга, заставляющее его напрягать все свои силы для достижения некой цели и порой идти на верную смерть. Эта дихотомия имеет политическую и экономическую проекцию, которая будет рассмотрена ниже.

Факторы долга (или императивные факторы) необходимы для выживания любой человеческой популяции и вырабатываются культурой. Разрушение этих факторов может вести к гибели популяцию или государство. В любом обществе существует определенный баланс между факторами гедонизма и факторами долга. В разных обществах он может принимать разные формы и меняться под влиянием тех или иных обстоятельств, связанных как с кризисами, так и с периодами благополучия.

 

Экономический и политический кризис в России

Практически все эксперты признают, что в России наступил экономический кризис, глубина и продолжительность которого неизвестны и являются предметом споров. Те же эксперты осознают, хотя высказываются об этом реже, что уход В.Путина с политической сцены создаст ситуацию политического кризиса, сопровождаемой борьбой за власть, которая неизбежно возникнет, а в скрытой форме уже идет. Эта борьба может принять очень острые формы с серьезными последствиями для всей российской государственности. Административные меры по сдерживанию этой борьбы могут дать определенную отсрочку, но не предотвратить ее появление. далееCollapse )
Я провел 2 дня на московском дискуссионном форуме для НКО, органов власти и госучреждений, организованном Общероссийским народным фронтом. Поделюсь впечатлениями.

Прежде всего слова благодарности. Мне очень понравилась эта площадка! Ресурсность ОНФ впечатляет. Я благодарен за приглашение и возможность представлять опыт социального волонтерства.

Теперь о Форуме. Нашему волонтерскому движению "Даниловцы" семь с половиной лет. В области благотворительности со многими работаем вместе, состоим в двух серьезных ассоциациях, а это более полусотни организаций. Мы сотрудничаем с полутора десятками госучреждений. Я ожидал, что форум станет отраслевой площадкой. И что же? Единицы знакомых лиц на полтысячи, а то и тысячу участников. Меня до сих пор не оставляет недоумение: "Кто все эти люди?" Read more...Collapse )
На портале Приходы опубликовали этот документ. Очеень важная тема. Спасибо.

Я пробежался по документы. Что сразу резануло? Это условия недопустимости церковного брака. Они явно архаичные и не годятся для современного общества.

Главный недостаток. Если есть архаичные правила - нужны объяснения. ПОЧЕМУ? ДЛЯ ЧЕГО? Простые ссылки на названия канонов - это не объяснение.

Итак.

1) Нельзя состоять в браке находящихся между собой в кровном родстве по прямой линии во ВСЕХ степенях, а по боковой линии – до седьмой степени включительно;

Проблема в том, что современные люди редко редко знают родню до 3-4 степени. Про большее и говорить нечего. Тема родства до 7 степени ушла в прошлое навсегда. Незачем в церковных документах транслировать правила ради правил, тем более, что предполагается, что епископ может и дать разрешение, что само собой предполагает отсутствие некоего сущностного основания.

2. Не могут вступать в брак состоящие в духовном родстве: восприемника и им воспринятую во Святом Крещении, восприемницу и ею воспринятого; восприемника и мать, а также восприемницу и отца воспринятого или воспринятой.

Я когда-то старался найти обоснование и объяснение в чем это духовное родство. Я не нашел. Его нет. Есть опять же древнее правило. Но по оно вероятно было продиктовано не духовной стороной, а материальной. В византийском законодательстве это учитывалось. Сейчас этот запрет так же потерял всякий смысл и вес. Но опять же... если он дан, надо дать обоснование и объяснение.

3. Очень смешное противоречие.
Нельзя вступать в брат не достигших минимального возрастного ценза согласно ДЕЙСТВУЮЩЕМУ ГРАЖДАНСКОМУ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВУ;

Нельзя вступать в брак достигшим максимального возрастного ценза согласно ПРАВИЛАМ ВАСИЛИЯ ВЕЛИКОГО! – 60 лет для женщин (правило 24) и 70 лет для мужчин (правило 88);

То есть древние церковные правила очевидно разрешающие браки подростков теперь перевешиваются гражданским законом. И древние правила для которых пожилой возраст - глубокая старость (в силу неразвитости медицины и пр тех лет) перевешивают гражданский закон дозволяющий вступать в брак в любом возрасте.

Я уверен, что следует становиться на единообразии. Или архаичные церковные правила или гражданский закон.

4. И последнее. Мерилом и вершителем всех правил и норм является епископ. Оно конечно так. Но слишком много власти и прав, а вернее какое-то бесконтрольное всевластие и всеправие. Чревато безответственностью. Маленький бог на земле. Это плохо.

Просто, может получиться, что верующие люди (ученики Христовы, христиане) загоняются в рамки не имеющие отношения к жизни и во всем подчиняются еписокпу. Не Евангелию, а епископу - тому, кого они не знают, не видят, кто им никто, но царь и бог над ними.

http://prichod.ru/opinions/22367/
Эта реплика — послесловие к моим вопросам о Церкви.

Похоже, в отношении церковного сообщества я живу в своей реальности. Может за несколько лет достаточно плотной работы с людьми в области благотворительности и волонтерства, причем с людьми ничем мне не обязанными, я изменил свой взгляд на окружающий мир, на людей, на отношения с ними? А может быть даже вокруг моих глаз соткались какие-то специфические очки, благодаря которым я перестал видеть что-то значимое ранее, но при этом вдруг разглядел нечто дотоле невзрачное? Трудно сказать, что произошло, но я вдруг увидел – и это было словно гром среди ясного неба – что многие, очень многие православные, боятся вопросов о Церкви, если вопросы эти обращены лично к ним и требуют их свободного и собственно сформулированного ответа. Такого ответа, что принято в психологии называть «от себя и за себя». Оказалось, что вопросы о Церкви без готовых ответов ставят в тупик, приводят в ступор. И это для меня значит, что некоторые, боюсь, что многие, мои братья и сестры по христианской вере не готовы взять ответственность за свою реальную Церковь! А может и просто бояться этого.

Кто-то, дискутируя со мной, говорил: «Причем тут я? Глава Церкви, ну то есть ее руководитель и хозяин и господин — Христос. Все в Его силе и власти. Значит, все хорошо! Моя ответственность — принять это „все“, как данность и… подчиниться». Иными словами, Церковь – это как Вселенная, сотворенная Богом. Я могу изменить мир? Нет. Мир может в чем-то не соответствовать моим ожиданиям? Да. Но это мои проблемы? Несомненно. И я обязан принять Божий мир таким, какой он есть? Только так!

Другие говорили примерно так. Вопросы не имеют право на существование. Личный опыт, чувства, мысли – так или иначе греховны. Нужны сразу готовые и авторитетные ответы. Личные размышления в контексте себя — недопустимы. Можно лишь или принять ответ, если он авторитетен для меня или осудить автора за то, что он неавторитетен. Если я сам ищу ответы на вопросы, то они — эфемерность или чушь, или ересь.

Слышал я и набившее оскомину: «Я грешник. Мои грехи — вот поле моей христианской жизни… Выше своих грехов голову не поднимаю… Что такое Церковь земная? Не моего ума дело».

Некоторые просто требовали от меня ответов, так и не объяснив своей неспособности отвечать и моей обязанности эти ответы давать.

Я понял, что следует объяснить свою позицию. далееCollapse )
В свое время я работал в Русской Православной Церкви катехизатором, миссионером, преподавателем Воскресной школы. Мне всегда было интересно, а что у людей в голове? Как они переваривают теорию о Церкви? Что значит — быть православными, быть церковными? Очевидно, это не то же самое, что начитаться книг и цитировать их.

Я давно понял, нет ничего проще, чем декларировать некие истины, цитировать авторитетов и в, конце концов, распараллелить свое мировоззрение: известно, как надо, но это не имеет отношения к тому, что есть.

Мне хотелось и хочется обратить внимание, что не смотря на параллельность мировоззрения, жизнь — едина и целостна, хоть далеко не так красива, как хотелось бы. И церковная жизнь тоже. Понять и принять это — очень непросто.

У меня есть некоторые вопросы, обращенные к самому себе. Благодаря им, я могу для себя прояснить и понять, что значит быть церковным человеком сегодня? Тут нет правильных и неправильных ответов. Неправильно, а может и преступно по отношению к себе — игнорировать их. Правильно — так или иначе, исходя из личного опыта, ответить на них.

Вдруг кому-то интересно, понять что-то и про себя. Что значит быть церковным человеком сегодня?

Вот вопросы.

1. Что для меня Церковь?

2. Как я понимаю разделение Церкви на «земную» и «небесную»? Они распараллелены? Это две Церкви? В моем понимании, смерть — это своего рода фильтр для входа в «небесную»? Или Церковь одна и едина во Христе? Для меня, разделение — умозрительно? Как я чувствую, каждый живой христианин (и я, конечно) для Бога столь же равноценно значим, как и умерший (будь он прославлен в лике святых или нет)?

3. Церковь реальная, та что здесь и сейчас — это для меня и есть «земная церковь»? Она отделена от «небесной»? В чем я чувствую, вижу и могу другим показать нераздельность? Церковь должна соответствовать тому, что мы читаем о ней в Катехизисе и богословских книгах? Должна ли она, в моем понимании, соответствовать и нравственно тоже?

4. Церковь в моем восприятии — община, семья, организация, философская идея? Чем для меня определяются отношения внутри Церкви? Они дружественные, семейные, управленческие, формальные, личные? Что откликается в моей душе?

5. Что для меня община? Чем, по-моему, она отличается от организации? Каких отношений я жду, каких мне не достает? Что для меня главное в общинной жизни? На чем она основана? Применимы ли к общине такие понятия, как иерархия, договор, подчинение, власть, главенство, обязанности? Это и есть главное в общине? А я, вообще, хоть одну общину знаю? Почему я решил, что это община?

6. Может ли Церковь сразу состоять из таких разноприродных и несмешиваемых частей, как общины и управленческая организация? Как я вижу, как они соединимы? Если в Церкви общины отдельно, а организация отдельно, то не противоречит ли это единству и целостности Церкви?

7. Имеют ли значение для меня в отношении к внутрицерковной жизни такие понятия, как: права, обязанности, ответственность, свобода, соборность, мое мнение, доверие, внимание, забота, солидарность, право голоса, корпоративная этика, право на ошибку? Что из этого списка мне ближе? А что я вижу в церковной жизни?

8. Соответствует ли моя богословская и книжная картина Церкви той Церкви, что я вижу здесь и сейчас — в храме, в СМИ, в блогах, на официальных сайтах епархий и Московской Патриархии, в общении с верующими, со священниками, с епископами? Если это разные картины, то чем я это для себя объясняю? Должны ли эти картины соответствовать друг другу? Если да, то что мешает?

9. А какие практические задачи, по-моему, стоят перед реальной Церковью? Увеличение паствы? Количество храмов? Благосостояние церковноначалия?.. Нет? Тогда что? А что я вижу в жизни? еще много вопросовCollapse )
Уже в 1927 году с полной значительностью обрисовался тот грустный факт, всеобщий (не только ведь среди русской молодежи), что на прямой религиозный призыв значительная часть молодежи вовсе не откликается. Факт этот просто нужно признать, хотя он очень печален, как грустный симптом, свидетельствующий о серьезном духовном недуге не столько даже среди молодежи, сколько среди взрослых — от духовных состояний последних всегда зависят стиль, вкусы, искания молодежи.

Маня Зёрнова задумала с помощью своей сестры Сони и брата Коли приглашать русскую молодежь в возрасте от 16-20 лет провести вместе время. Для заполнения времени Зёрновы приглашали видных писателей, артистов, художников, устраивали чай и т.д. На призыв этот стало откликаться очень много молодежи, преимущественно рабочей, не студентов, а уже трудящихся на фабриках и т.п. Очень скоро, благодаря присутствию женской молодежи, воцарился веселый тон, и здесь Маня Зёрнова очень правильно, как руководительница этой молодежи, разделила собрания на два типа — закрытые для содружества (куда звала сама Маня, куда вошли почти все лица первого призыва, очень много живых, умных, талантливых девушек) и открытые — клубные в точном смысле этого слова.

Неизбежность такого метода работы, каким стала пользоваться Маня Зёрнова, определялась, очевидно, тем духовным упадком, который стал уже обозначаться в русском обществе, несколько успокоившемся после первых лет трагических переживаний. Среди этой молодежи нужно было пробуждать духовные интересы — пробуждать духовную жизнь, — в особенности подходя к эстетической стороне души. С другой стороны, скопление большого числа молодежи в залах Монпарпаса открывало перед нами возможности входить в общение с этой молодежью и влиять на нее. Я почти всегда приходил на эти собрания и подсаживался то к одному, то к другому члену собрания, знакомился, заводил беседы.

На основании своего опыта, на основании наблюдений над работой сестер Зерновых и Коли Зёрнова, могу с полной убежденностью подтвердить ценность и плодотворность этой работы, хотя она позднее пошла на убыль и понизилась в своем качестве, но причины этого лежали в общих условиях жизни эмиграции, в том духовном разложении, доходящем иногда до подлинного гниения, которое, увы, имеет место в жизни эмиграции.

Среди молодежи, собиравшейся на эти вечера, царил прежде всего настоящий семейный тон (по крайней мере, первые два-три года, позднее стали прорываться, увы, более вульгарные и неприятные тона).

Однако духовные запросы этой молодежи имели одну особенность — эта молодежь не имела никаких своих духовных «исканий» в том специфическом смысле, какой мы привыкли вкладывать в эти слова. Она не имела интереса к «миросозерцанию», даже к осмыслению трагедии России. Задавленная тяжестью своего устройства, безденежьем, бесправием, безработицей, она нуждалась в социально-экономической помощи, она нуждалась в русской атмосфере, она готова была — без особых затруднений, но и без особого энтузиазма, питаться и от Церкви.

Печать духовной анемии — как бы духовной бесцветности, лежала на этих шоферах, рабочих и т.п. Женская молодежь была чище, талантливее, но не глубже. Помню один интересный случай — я как-то посоветовал А.С. Четвериковой, которая тогда руководила содружеством, чтобы предложить женской и мужской части содружества сделать свои театральный постановки отдельно. Надо сказать — женская постановка была очень талантлива, изящна, интересна, разнообразна, тогда как мужская была бесцветна, скучна, монотонна. Это не было случайностью, а типично отражало особенности женской и мужской части содружества.

Содружество жило еще 5 лет, кажется, но постепенно оно бледнело и замирало. ... как это часто бывает во всех начинаниях, первый «призыв», вынесший на себе все это новое начинание, относился к своему делу творчески, с интересом, следующие же «поколения» содружества, приходя на готовое уже дело, не чувствовали ни ответственности за него, ни творческого интереса, а скорее стремились «эксплоатировать» его.

Средний тип участников юношеского содружества не вмещал в себе идеи — отдачи себя на всю жизнь Церкви. Участники содружества были различны по своему духовному типу, по своей духовной отзывчивости и тонкости, некоторые (в особенности девушки) были искренне и подлинно религиозны, но самая эта религиозность не была в центре их личности.

Когда я думаю о России, мне кажется и правильным и необходимым, чтобы там существовали юношеские организации, руководимые людьми от Церкви, хотя и не ставящие себе иных целей, как только созидать духовно-здоровую среду для молодежи. Не нужно забывать, что есть такой тип людей, созревающих религиозно довольно поздно и довольно медленно и неспособных к яркому и горячему религиозному подъему в юные годы. Для таких людей религиозная жизнь, естественно, течет в довольно слабых и количественно и качественно формах — и именно для них нужно создание юношеских организаций спортивного, художественного, самообразовательного характера.

Пока Движение было цельно в духовно-психологическом смысле (что предполагало, что с течением времени духовный status членов его все время будет становиться богаче, сильнее, всестороннее), до тех пор эта «экстериоризация» духовных исканий не только вдохновлялась из своего духовного ядра, но и оставалась организационно в пределах Движения. Духовная энергия, как показывает нам сама Церковь, вовсе не чужда организационной задаче, но если духовная энергия выходит наружу, в плане исторической жизни, то тотчас начинают действовать и внешняя стимуляция и внешние ограничения, препятствия, но и внешние удачи, восторги и т.п. При внешнем росте, при наличии активности внешнего характера для духовной жизни вообще выступает особая проблема — не только сосредоточения этой активности в исходной духовной базе, не только вдохновляющего действия этой базы на всю внешнюю активность, но и другая еще проблема — здесь необходимо подлинное равновесие внутреннего и внешнего делания, отвечающее иерархическому достоинству духовной сферы и сферы активности: если эта активность становится шире, насыщеннее, чем та исходная база, которая лежит в основе, если эта активность богата собственными средствами стимуляции, то очень возможно, что сфера активности, не теряя связи с духовной базой, станет настолько «самопитательной», что фактически она заживет собственной жизнью и реальная творческая связь с центральной огневной силой постепенно будет исчезать.

Именно это и происходило в нашем Движении — его естественно развязавшаяся творческая активность стала постепенно переходить границы того, на что хватало еще духовных сил. Духовное напряжение не было настолько сильно, «прогресс» в духовной жизни не был настолько большим, чтобы духовно овладеть активностью, «растекавшейся» в разных направлениях. Эта активность, конечно, рождалась из христианского настроения, из духовного порыва, но опыта при переходе духовных порывов во внешнюю активность не было достаточно, чтобы не оказаться во власти внешних сил.

Движение, развивая свою внешнюю деятельность, становилось ближе и понятнее русскому обществу, которое, увы, было слишком духовно примитивно, чтобы ценить религиозное Движение как таковое. Боюсь, однако, что и в глазах самого Движения эта утилитарная сторона Движения была тоже как бы «оправданием» того пути, каким оно шло. Многие из нашей молодежи чувствовали, что их углубление в религиозную жизнь и является как бы ханжеством, святошеством или аскетическим отрывом от жизни. Поскольку это было в Движении — это лучше всего свидетельствует о его религиозном младенчестве.

Общая творческая задача Движения (в первую голову для него самого, т.е. для его членов в их жизни, а затем для «жизни» вообще) выражалась раньше в формуле «оцерковление жизни». Формула эта по существу заключала в себе все, что нужно было для формулирования идеологических и практических путей Движения, но заключала в себе это, в известном смысле, завуалированно.

Во всяком случае, формула эта вполне допускала чисто индивидуалистическое ее применение, могла быть относима только к личной жизни каждого. При таком толковании (верном лишь как частичное и неполное раскрытие смысла формулы) формула «оцерковление жизни» лишалась своего чрезвычайно важного и творческого содержания. По существу, она, конечно, была полярна, т.е. предполагала оба момента чисто индивидуального и социально-исторического понимания ее, но это и нужно было сказать с полной отчетливостью. Конечно, переход к новой формуле не был ни труден, ни неожиданен для старших, воспитанных на русской религиозно-философской литературе, — но его нужно было прочувствовать и пережить самой молодежи нашей. Мне кажется теперь, через 23 года, что переход Движения к формуле созидания православной культуры, как задаче, перед которой мы стоим, был пережит глубоко и творчески, и если все же он оказался мало плодотворным, то причину этого следует искать, главным образом, в том, что духовно-культурный уровень движенцев был все же недостаточно высок, недостаточно насыщен и, так сказать, взволнован проблематикой культуры вообще и тем более религиозной культуры.


- Протоиерей Василий Зеньковский. "Из моей жизни. Воспоминания" -
В своих воспоминаниях протоиерей Василий Зеньковский много говорит о молодежном Движении русской эмиграции 20х годов прошлого века в Европе. Движение состояло из "кружков", которые возникали прежде всего в крупных городах. Особую роль - положительную роль - Зеньковский отводит белградскому кружку, ставшему в начале 20-х флагманом православного крыла Движения.

Уже во второй половине 20-х оценки Зеньковского меняются. Насколько я понимаю, на жизнь белградского (и не только) кружка оказал влияние карловацкий раскол. Тогда всерьез начали обсуждать тему жесткого подчинения кружков и Движения церковной иерархии. Белградский кружек, насколько я понял, выступал за подчинение.

Итак, вот реплика Зеньковского:

"Вместо горячего, но свободного и подлинного вдохновения, которым Белград (молодежный кружок) до последнего времени питал Движение, наступила в Белграде фаза мертвящей формальной преданности Церкви..."

Не смотря на дискуссии того времени о церковном подчинении, по словам Зеньковского, их Движение в итоге "оставалось свободным внутрицерковным объединением верующей молодежи".

Суждение Зеньковского для меня важно, ибо, по моему мнению и опыту, фраза о метрвящей формальной преданности Церкви - это удивительно точно уловленный и сформулированный закон церковной жизни.

Дерзну сказать, что это еще и печальный диагноз современной церковной работе с молодежью (и миссионерской, и катехизации...). Формальности разного рода есть, преданность есть, церковность есть, а жизни и развития и расцвета нет. :(

При этом я убежден, что Русской Церкви сегодня, как воздух необходимо свободное внутрицерковное объединение верующей молодежи. И бояться этого не стоит. Другой вопрос, как это сделать?

Опять же по словам того же Зеньковского: "свобода есть волшебный ключ отворяющий самые замечательные проблемы".

В благодарность нашим благотворителям!

а) Как и что устроено?

 

б) Волонтерство и благотворительность:

 

в) Закон о волонтерстве

 

г) Актуальные вопросы православного служения:

Latest Month

November 2016
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930   

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Tana Tienauchariya